January 15th, 2008

brown

Об актерских школах и актерской лексике

Быв недавно спрошен о том, какую актерскую школу я предпочитаю, я не сумел дать сколь-нибудь ясного ответа на этот вопрос, который, тем не менее, изрядно всколыхнул мои воспоминания.

Возможно, мне трудно быть до конца объективным. Дело в том, что сам я проучился год (1974-75) в Театральном училище им. Щукина на актерском (курс Альберта Григорьевича Бурова), откуда был отчислен за бездарность. Отчисление свое я воспринял спокойно и даже с каким-то облегчением (ну - не мое это было) и с годами всё больше благодарю Господа Бога и доброжелательных ко мне педагогов, признавших меня профнепригодным, за то, что это произошло вовремя, что меня миновала чаша залипнуть в этой профессии надолго. Благодарен я, однако, и за короткий опыт обучения в Щукинском училище, вовсе не считая этот год бесполезно вычеркнутым из жизни.

Почему я сказал, что трудно быть совсем уж объективным? Даже перестав там учиться, я не мог отделаться от щукинского "патриотизма". Все остальные московские школы казались мне уже не такими "подлинными", как щукинская. Но всё ли было совсем субъективно? Не думаю. Учась впоследствии на театроведческом факультете ГИТИСа, я постоянно общался с ребятами с актерского факультета, имел довольно полное представление о том, как и чему их учат, по их разговорам и рассказам, да и на уроки актерского мастерства заглядывал. При всех субъективных факторах моих оценок, там, в ГИТИСе, определенно было меньше систематичности, меньше "чистоты школы", больше эклектики, чем в Щукинском. Такое же, если не худшее представление, складывалось у меня и о Щепкинском училище. Чуть-чуть лучше, как казалось мне, обстояли дела в Школе-студии МХАТ - чуть больше той "чистоты школы", но всё-таки не то, что в Щукинском. При этом из года в год каждый из четырех театральных вузов Москвы нет-нет да обогащал наш театр и кино каким-нибудь новым ярким именем, так что отсутствие той "чистоты школы", в конечном счете, не сказывалось на качестве профессиональной подготовки по-настоящему талантливых артистов.

Получив образование театроведа, я почти перестал ходить в драматический театр, насытившись им. Он мне перестал быть интересен. Кино - смотрю, а вот об игре драматических актеров на театре судить не могу, потому что, помимо оперы, в театрах почти не бываю.

Однако не могу удержаться, чтобы не поделиться одним примечательным наблюдением из области лексикографии. Даром я что ли из театроведения ушел в филологию? Я бы, наверное, и не вспомнил об этом наблюдении, если бы на полях ЖЖ спросившей меня о моих предпочтениях среди актерских школ случайно не заметил двух тэгов: "Щепка" и "Щука".

Не знаю, когда возникли сокращения "Щепка" и "Щука" как разговорные обозначения, соответственно, Щепкинского и Щукинского училищ, - наверное, задолго до начала моей несостоявшейся театральной карьеры. Но вот что интересно: тогда, в 70-х, слово "Щука" - в отличие от "Щепки" - представляло собой чистейшей воды шибболет. Т.е., если ты услышал, что говорящий назвал Щукинское училище "Щукой", - значит, он точно внешний, он определенно там не учится (и, скорее всего, никогда там не учился). Щепкинцы запросто называли свою alma mater "Щепкой", щукинцы свою "Щукой" - никогда. Произносили либо полностью "Щукинское училище", либо - если того требовала экономия речевых усилий - говорили "Школа". Это "Школа" произносилось, как правило, подчеркнуто гордо, так что вполне слышалось, что оно пишется с большой буквы. Но даже те студенты, у которых далеко не радужно складывались отношения со Школой, не опускались до слова "Щука".

Так было в 70-х. Потом узус "Щуки" выпал из моего поля зрения. А вот в конце 90-х вдруг слышу по ТВ интервью одной молоденькой актрисы: "Закончила я Щуку..." - "Ну, думаю, приехали".

С тех пор я стал прислушиваться и замечать, что у молодых щукинцев "Щука" стала чем-то вполне нормальным.

Неполнота диахронического материала - как театроведческого, так и лексикографического - не позволяет мне с точностью установить время этого печального перелома в использовании слова "Щука" и, тем более, понять, насколько это коррелирует с эволюцией щукинской школы актерского мастерства.
buecherwurm

Посылка из далекого прошлого: Восток - Запад

В Рождество (западное) получил я посылку. По конверту вижу, что она из Индии. "Неужели с той поры шла?" - говорю я, прекрасно понимая, что эту шутку оценят мои домашние: во-первых, они знают, что года так с 1992-го у меня прервались всякие контакты с Индией и едва ли кто-то может мне слать оттуда толстые посылки, а во-вторых - что в Индии почта работает еще медленнее, чем в России. Ввиду последней особенности еще больше удивляюсь, когда, сверив штампы, понимаю, что посылка была в пути меньше двух недель. Обратный адрес - Нью-Дели, отправитель - книжное издательство "Manohar", с которым у меня не было никогда никаких контактов. Я вскрываю конверт и, увидев там книгу The Concept of Hero in Indian Culture, наконец-то всё понимаю...

В январе 1990 года я впервые в жизни поехал на Запад. Я отправился по частному приглашению в тогда еще Западную Германию, чтобы войти в контакт с тамошними коллегами, занимающимися близкими мне областями индологии. Моя карьера индолога была в то время на взлете: я был зав. сектором Южной Азии в Музее Востока в Москве, готовилась к изданию моя книга Мифологическое повествование в санскритских пуранах (М.: «Наука», 1991, серия «Исследования по фольклору и мифологии Востока») и т.п. И мне хотелось на людей посмотреть и себя показать. Получилось это у меня довольно хорошо - сперва в Тюбингене, а потом и в Гейдельберге. Тогда же гейдельбергский профессор Гюнтер-Диц Зонтхаймер предложил мне поучаствовать в сборнике "Концепция героя в индийской культуре", что было для меня большой честью. На основе первой главы моей вышеупомянутой книги я сделал статью под названием "От жертвователя к герою", которую и послал Зонтхаймеру. Вскоре я узнал, что Зонтхаймер неожиданно умер. Через год или около того некто Роланд Янзен прислал мне письмо, заверив меня, что непременно доведет до конца начатый покойным Зонтхаймером труд и это свершится уже очень скоро.

С 1992 г. я целиком переключился на деятельность другого рода, а занятия индологией, как я сказал тогда, "приостановил". Естественно, судьба того сборника перестала меня занимать. На исходе 90-х, однако, получил я письмо из Тюбингена от проф. Хайдрун Брюккнер, к которому прилагалась верстка моей статьи для окончательной вычитки. Письмо содержало извинения, что де у них в компьютер попал вирус и материалы долго не могли восстановить, но вот сейчас, наконец-то, справились, и почти всё готово. Когда в апреле 1999 г. я говорил с проф. Брюккнер по телефону (из будки телефона-автомата напротив Санта-Мария-Мадджоре в Риме), она заверяла меня, что сборник выйдет очень скоро, но печатать его будут не в Германии, а в Индии, потому что оно много дешевле.

И вот он, наконец, вышел. К концу 2007 года. В Индии оно, конечно, дешевле, но вот со временем у них отношения, я бы сказал, освящены традицией. Вероятно, она способна мистическим образом заражать и тех, кто ею занимается на Западе - даже в наименее тормозных и наиболее пуктуальных его регионах.

Надо, между тем, отдать должное немцам за добросовестность сведений об авторах в конце сборника. Сведения обо мне завершаются словами: "Since 1992 his main area of activity has been Christian education and journalism. He presently is the editor-in-chief of the Catholic radio in Moscow and also does some research on comparative liturgy".